Skip to content
 

Ужасная сила искусства

Вы уже не сможете увидеть эту картину.

Говорят, Абхазский государственный краеведческий музей в г. Сухуми сильно пострадал во время Абхазской войны 1992-93 г.г., и она сгорела. Сам я там не был после 1990 года, но у меня нет оснований не верить людям, которые мне так сказали. В Сухуми у меня были чрезвычайно приятные, тёплые знакомства, и вообще этот город – моя любовь, что, собственно, можно понять из предисловия к пьесе «Там, в неолите», давно уже висящей на блоге.

А вдруг они ошиблись? Как мне хотелось бы в это верить…

Прошу учесть, что это – воспоминание почти уже 30-летней давности, так что не всё может в точности соответствовать фактам. Но в чём я уверен – то, что я здесь сейчас напишу, достаточно точно воспроизводит если не мелкие детали, то общее впечатление, оставленное этим очень своеобразным произведением жанровой живописи. Или, скорее, батальной.

Картина висела где-то в самом начале экспозиции, высоко, над проёмом, ведущим, по-моему, из первого зала в следующий. Большая, под два метра в ширину и более метра в высоту. А может, и более. Изображена была героическая сцена борьбы палеолитических людей с медведем, по всей очевидности, пещерным. Я буду описывать картину такой, какой она стоит перед моим мысленным взором.

Ужас наводит уже сам фон. Примерно треть его по высоте занимает небо, написанное резкими тёмно-голубыми и багровыми красками, без всяких переходов и полутонов. На фоне неба – горы, узкие треугольники с углом при вершине градусов пятнадцать, не более. Очень острые скалы… одни пики, больше ничего. Они тоже выполнены тёмно-синей краской, с белой оторочкой, и тоже без всяких полутонов и нюансов. Это покруче, чем у Рериха-старшего…

Правую половину занимает собственно сцена битвы. Горная площадка, справа – почти вертикальная стенка с отверстием пещеры, откуда, надо понимать, и был выманен медведь. Слева – не помню, но по всем канонам там должна быть пропасть.

Медведь стоит на задних лапах спиной к пещере, лицом к нападающим, левым боком к зрителю. Медведь лохмат и свиреп, и он огромен – ростом как минимум в полтора раза превосходит своих противников. О его весе можно только догадываться; я бы смело предположил тонну.

Нападавших трое, и они тоже ужасны. Они тоже лохматы и свирепы. Ярость и азарт боя подчёркиваются оскаленными, вопящими лицами. И, особенно, совершенно красными глазами, которые художник смог сделать горящими, как раздуваемые угольки.

Должен сказать, художник не отличался большим техническим мастерством, но люди удались ему на славу. У них выразительные обезьяно-неандертальские лица, растрёпанные волосы, и видно, что волосы эти грязны, спутанны и заполнены всякой мелкой дрянью – хотя я не стану утверждать, что дрянь эта как-то прорисована, живописец внушает представление о ней другими средствами. Это и есть признак настоящего художественного произведения – автору не надо пинцетного реализма, детали сами рождаются в потрясённом мозгу зрителя из общего впечатления от картины.

На фигурах – набедренные повязки из шкур. Особенно страшны даже не их лица, а спины и ноги – из-за покрывающей их шерсти. Такого я не видел нигде… Шерсть не короткая и жёсткая, как у зверей или как на спинах у людей, не обделённых этим даром природы. Она длинная, тонкая, не очень густая и довольно светлая; она отходит от покрываемых поверхностей какими-то полупрозрачными гривами, плоскими воздушными прядями, типа облачков дыма над веточками только загорающегося костра. Наверное, мне не удалось адекватно описать эту шерсть, но поверьте – она вносит большой вклад в общий мистический «аромат» картины.

Остальное – как положено у троглодитов нижнего палеолита: корявые мощнейшие торсы, толстенные руки, могучие икры словно из переплетённых канатов… Кстати, пряди шерсти на икрах не ниспадают вдоль ноги, а отходят от неё назад и вниз – нечто похожее можно увидеть на изображениях бога Пана, только на них всё грубее, срисовано с козла, а абхазский художник далёк от простодушного анимализма.

Строго говоря, я не знаю, как выглядит человек из древнекаменного века. Но в художественном произведении на тему борьбы и победы он должен быть именно таким, я уверен. Позы героев, может быть, не совсем анатомически выверены, но исключительно убедительно отражают накал и ярость борьбы, а также большую опасность, которую представляют эти люди для всех и всего, что встанет на их пути.

Один из нападающих стоит в профиль на расстоянии одного-полутора своих ростов от медведя. Собственно, он не стоит, а, занеся над головой дубину, начинает прыжок, чтобы нанести животному немилосердный удар в нюх. Дубина у него, кстати сказать, вполне вменяемых размеров; думаю, Владимир Турчинский хотел бы в сходной ситуации иметь под рукой как раз такую.

Второй боец обращён лицом к зрителю и, таким образом, заходит на зверя с правого фланга. Этот явно находится в статусе наёмного работника, потому что его оружие – булыжник. Но не такой, который хочет поднять пролетарий, изваянный скульптором Шадром, а раз в восемь больший. Оно и понятно: пролетарию нужно, вероятно, казака с коня свалить, а этому – проломить доисторический череп ископаемому монстру. Бульник, как и та дубина, занесён над головой; полусогнутые ручищи, расставленные в полуприседе коленки… Ощеренные зубы выражают одновременно и напряжение, и угрозу, и твёрдую решимость помочь третьему товарищу, взявшему на себя самый трудоёмкую и опасную роль в смертельной схватке.

Этот третий, вкупе с медведем, составляет главную тайну картины. Ибо они сошлись в захвате, очевидно заимствованном из арсенала приёмов французской борьбы. (Это название из времён Ивана Поддубного. Позже этот вид спорта называли классической борьбой, сейчас – греко-римским стилем).

Это потрясает и интригует. Можно ещё предположить, что наш троглодит, скажем, никакому другому стилю не научен, или он – чемпион племени, или большой гордец, или просто от неожиданности выронил табельное оружие – дубину.

Но зачем это медведю?!

Мы присутствуем при первых секундах схватки – противники ещё в стойке, идёт борьба за захват, которую, по всей видимости, выигрывает человек. Он сжимает туловище медведя где-то в районе середины его роста; голова задрана вверх – он хочет видеть если не глаза, то хотя бы нижнюю челюсть врага. Ну, и орать же надо, а, уткнувшись в вонючую шерсть на груди отроду не мытого зверя, особо не поорёшь. Длины рук далеко не хватает для полного охвата медвежьей поясницы, однако очевидно, что объятия чрезвычайно сильны.

Положение животного хуже: его когти – огромные, сантиметров по двадцать, кривые и явно усиженные болезнетворными микробами – не могут добраться до человеческой плоти из-за специфического положения лап на корпусе противника. Тут явно больше подошла бы ударная техника, и почему медведь ею пренебрегает – загадка. Отверстая ревущая пасть – надо сообщать длину клыков? – приходится безнадёжно выше головы соперника, и толстенная, негибкая шея зверя исключает её боевое применение. Во всяком случае, в отображённой на полотне фазе противоборства. Виден также высунутый язык, совершенно бесполезный в данных обстоятельствах.

А до следующей фазы дело может не дойти, об этом позаботятся товарищи отважного удальца. Вот если они подведут, тогда плохо: всё же сомнительно, чтобы удалец смог провести бросок или удержание с переходом на болевой. Но ведь они не подведут…

Только сейчас, спустя почти двадцать девять лет, я впервые подумал: а может быть, всё как раз правильно, это тактика такая, привычная и доказавшая свою эффективность в десятках бескомпромиссных поединков? Один держит, двое мозжат голову зверя тупыми тяжёлыми предметами. Бесполезная для медведя пасть очень полезна человеку: она прикрывает его голову от травм, возможных в случае промахов его напарников.

В общем, не будем лицемерить: исход предрешён. Они его грохнут, и в дальнейшем счёт побед и поражений будет в их пользу – объективным доказательством этого служит наше с вами существование. Но и субъективное впечатление от картины сводится к тому же: они его грохнут.

*

Жаль, я не могу показать вам фотографию – в 1980 году цифровых «мыльниц» ещё не было, а мы с другом Баранцевым ездили на юг не для того, чтобы напрягать себя занятиями фотографией. Приходится рассказывать словами, а это очень слабый способ – типа «Рабинович напел». Но – хочется. Вот чего мне категорически не хочется, это чтобы читателю показалось, что я издеваюсь над художником. Говорю вам искренне – как раз наоборот. Да, я иронизирую, но это не ради издёвки, это просто мой стиль изложения, я о многом пишу и говорю так.

Мы с Олегом смотрели на картину долго, несколько раз возвращались к ней. Потом заходили в музей ещё, уже специально ради неё. Мы рассказывали о ней друзьям по возвращении в Москву, и это было одним из самых сильных впечатлений от нашей поездки, которая, поверьте, была очень щедра на впечатления. Приехав в Сухуми в 1987 году, мы сильно горевали, что не сможем её увидеть – музей был закрыт на ремонт.

При всём примитивизме исполнения, картина внушала отчётливое чувство ужаса, причём ужаса мистического, иррационального. Горы совершенно не похожи на настоящие, это скорее символ, так же, как и небо. В медвежьей анатомии художник не разбирался совсем, медведь получился каким-то корявым, как будто некто изобразил на самодельной цирковой афише человека, одетого медведем. Троглодиты лишь частично напоминали научные реконструкции облика древних антропов в популярных книжках. Сама схема схватки заставляет думать об авторе скорее как о поклоннике былин и прочих эпосов, чем как о знатоке охоты и/или повадок хищных животных.

А всё в целом оказывает именно такое действие, к какому, думаю, стремился художник. И, повторюсь, это и есть настоящее искусство, которое, как известно, познаёт мир не через рациональный анализ, а через образ и эмоцию. Я испытал очень сильное чувство тогда, и сегодня я помню – пусть не картину во всех деталях, но её общий образ и это чувство. Которое, стараясь обычно избегать громких слов, всё же без натяжки могу назвать потрясением.

Как жаль, что этой картины больше нет… Как хочется надеяться, что она всё-таки сохранилась…

*

Если вы не ходили по ссылке в начале этого поста, то, может, сейчас прочтёте ещё один отзвук той сухумской поездки…

7 комментариев

  1. ave verum:

    А вот это — супер!))) Экспрессионизм сплошной. Короче, Рабинович — всё!!

  2. ave verum:

    А это что за обозначение — «древнекаменный век»? Интервал его какой имеется ввиду?
    Картина-то атрибутируется здесь как примитивизм, но для такого полотна, полагаю, он слишком статичен, как вы думаете? А по силе воздействия всё-таки больше похож на указанное выше, хотя не берусь стопроцентно утверждать.

    • master:

      Каменный век, как известно :) , делится на палеолит — древнекаменный; мезолит — среднекаменный; и неолит — поздний каменный, или, может быть, новый. И есть ещё энеолит — медный век.

      А насчёт статичности и атрибутирования примитивизмом — тут я не знаю.

  3. ave verum:

    Так значит это палеолит…
    Ты картину приписал кисти примитивиста, судя по тегам. Так вот я и говорю, что примитивизм мне видится весьма статичным (изображение трудно представить в естественном движении, во всяком случае мне). Примитивизмом не атрибутируют. Это твоя атрибуция в данном случае. Но, мне кажется, тут явно другой стиль.

  4. ave verum:

    Attributio — по-латыни «приписывание»: ты одно приписал картине, а кто-то — совсем другое. Приписывать чем-то — нельзя. А постматизм — это новое течение в живописи?

    • master:

      А вот и неправа! Приписывать чем-то — нельзя, а атрибутировать чем-то — только так и можно. А как ещё?

      А с потсматизмом — поймала. Мне казалось, что я слышал такое слово, причём неоднократно. Значит, перепутал, скрестил постимпрессионизм с супрематизмом. Как когда-то давно, ещё в школьные годы, мой друг скрестил узурпатора с кровопийцей. Получилось: хочешь — кровопатор, хочешь — узурпийца. Нам больше нравился кровопатор.

Написать отзыв

CAPTCHA изображение
*